В четверг, 29 октября, одна из ярчайших звезд советского балета Михаил Лавровский отмечает 85-летие. В его честь Большой театр показывает в этот вечер балет "Ромео и Джульетта" его отца, возобновленный юбиляром. Федор Лопухов, предводитель балетного авангарда в СССР, хореограф и теоретик, на склоне лет работал над циклом статей "Российские апостолы танца".
Патриарх, заставший на сцене еще Павла Гердта, исполнявшего главные партии в премьерах Петипа, он написал о шести танцовщиках, формировавших, на его взгляд, отечественный балетный стиль. Самым молодым в этом ряду был Михаил Лавровский. Профессиональное внимание к Лавровскому было приковано с детства. Он не просто потомственный артист: его отец - хореограф Леонид Лавровский, автор эпохальной постановки "Ромео и Джульетты", долгие годы главный балетмейстер Большого театра, мать - ведущая солистка сначала Кировского (Мариинского), затем Большого.
Они понимали все подводные рифы профессии и решили в хореографическое училище сына не отдавать. Но он, отчасти из чувства детского противоречия, решил непременно стать танцовщиком. Характер - сильный, пылкий, гордый, упорный - первое, что отмечают, говоря о Лавровском. Он действительно поступил в хореографическое училище, в годы учебы настойчиво преодолевал ограничения природы и к выпуску воспринимался как отличный классический танцовщик.
Хотя в первые годы в Большом театре звонкая фамилия скорее мешала - примерно в эти же годы Лавровский-старший лишился кресла. Но виртуозность, темперамент, актерский дар Михаила говорили сами за себя. В 1963 году на гастролях Большого театра в Лондоне он исполнил партию Принца в "Золушке" и взлетел на международную балетную орбиту.
А на следующий год главным балетмейстером Большого театра стал молодой хореограф Юрий Григорович, и Лавровский стал одним из важнейших членов его команды - вместе с Владимиром Васильевым, Марисом Лиепой, Екатериной Максимовой и Наталией Бессмертновой. Английский критик Клемент Крисп назвал рецензию на спектакль Лавровского "Супермен".
Другие сравнивали его движения с неразорвавшимся снарядом. Он стал одним из символов героического мужского танца советского балета. Этот стиль рождался в содружестве хореографа Григоровича и его танцовщиков, исполнявших главные партии в "Щелкунчике", "Спартаке", "Иване Грозном", "Ангаре". Эти роли украсили репертуар Лавровского.
Но он унаследовал от своего отца не только умение мыслить чисто хореографическими формулами, но и пластическую чуткость, психологическую достоверность каждого жеста. Простившись в конце 1980-х со сценой, Михаил Лавровский руководил балетом Грузинского театра оперы и балета, Музтеатра имени Станиславского и Немировича-Данченко, ставил спектакли за рубежом и в России, снимал фильмы-балеты, создал свою хореографическую школу и был, как когда-то отец, худруком Московской академии хореографии.
Почти 40 лет он дает классы и репетирует с молодыми артистами. И всегда остается человеком Большого театра, символом его стиля и традиций. Прямая речь Михаил Леонидович, вы помните, как впервые увидели балет? Михаил Лавровский: Мне было три с половиной года. Был День Победы, маме не с кем было меня оставить, и она взяла меня в театр.
Шло "Лебединое озеро". Я помню, шел второй акт, я стоял на женской стороне (в театрах принято разделение закулисья не на "право" и "лево", а на женскую и мужскую стороны. - Ред.), было темно, я разговаривал с "лебедями" и у одной из них была запудренная сильно загорелая спина... Вы ведь дебютировали в "Ромео и Джульетте" еще ребенком, когда спектакль решили снять как фильм-балет?
Михаил Лавровский: Папа был с мамой в разводе. Он, думаю, захотел ей сделать приятное. Пришел в школу, спрашивает: "Выйдешь пажом Париса?" Привели меня к Александру Александровичу Лапаури, который был Парисом, я все выучил. А мои одноклассники выезжали в сцене бала на карете ангелочками поздравлять Джульетту с совершеннолетием. Но в театральном спектакле партия пажа сложнее, ее исполняет взрослая артистка, так что на сцену Большого я в ней не выходил.
Ваша мама Елена Георгиевна Чикваидзе танцевала Джульетту в премьерных спектаклях и в Кировском, и в Большом театрах. Она рассказывала вам о спектакле, когда вы вводились в партию Ромео? Михаил Лавровский: Мама не рассказывала, она говорила "гениально" или "бездарно". И совершенно доверяла моим педагогам - Алексею Николаевичу Ермолаеву, Леониду Жданову, который сам исполнял Ромео.
С отцом мы подготовить Ромео не успели, но он хотел, чтобы я его танцевал. Помню, он говорил: в адажио у балкона Ромео должен так встретить Джульетту, чтобы она бросилась к нему. "И учти, кабриоли здесь такие же, как потом в "Мантуе": на ту же музыку Ромео там вспоминает откровение любви с Джульеттой". В спектакле Лавровского смысл не в том, чтобы формально с IV позиции сделать чисто десять пируэтов - здесь каждое движение определяется большим смыслом.
Когда вы восстанавливали "Ромео и Джульетту" отца в Большом театре, что для вас было самым важным? Михаил Лавровский: Чем в свое время наши спектакли, наш драмбалет поразили мир? Смыслом исполняемого на сцене. Это не абстрактные движения, а воспроизведение эпохи, которую гениально описал Шекспир: уходит Средневековье, появляется Ренессанс...
Чтобы передать взаимоотношения той эпохи, актеры должны владеть пластикой тела. Только она - вместе с музыкой, конечно, - передает эмоции души. Для меня это высшее искусство, лучшее выражение человека. То, чем бесподобно владела Галина Сергеевна Уланова. Сейчас другое время, другие страсти, другие стремления, другие вкусы. Это нельзя игнорировать, должны быть спектакли на современную тему, в современном ритме.
Но нужно и беречь то, что несет большой смысл. И любовь должна быть на первом плане. В сердце зрителя должно остаться ощущение прекрасного. Тогда - искусство настоящее, приподнимающее над действительностью.