Как и многие другие великие идеологии, зародившиеся в "долгом девятнадцатом веке", панславизм в самой широкой трактовке имел необычайную жизнеспособность. В определённой степени он жив и сегодня - отражённый, впрочем, в кривом зеркале политической истории минувшего столетия. Тем любопытнее обратиться к образам того времени, когда одиозность этих представлений только зарождалась, будучи, тем не менее, уже поразительно похожей на позднейшие стереотипы. "Д-р Ригер: Да, этот вид куда красивее, чем на московский Кремль!".
Фото: из архива журнала "Родина"Идея славянской общности, весьма условно выраженная в концепции общего пути славянских народов, якобы предначертанного их происхождением, историей и культурой, уже во второй половине XIX столетия являлась популярным риторическим элементом. Этот факт ярко и недвусмысленно был проиллюстрирован в ходе Славянского съезда 1848 года в Праге.
Тогда славянские делегаты из разных земель и стран были вынуждены избрать языком своего общения немецкий, на что не без иронии указывал Фридрих Энгельс. Даже концепции славянского культурного сотрудничества по преимуществу остались на бумаге, так и не получив реального воплощения. Австрия и Германия, в свою очередь, распрощались с великогерманским сценарием будущего Центральной Европы после Австро-прусской войны 1866 года.
Она стала поворотным для австрийской идентичности моментом осознания того, что Австрии вообще и австрийскому германству в частности предстоит собственный путь, отнюдь не обязательно рука об руку с немецкоязычными соседями. Тем не менее стереотип о непременном стремлении славян к сближению с Россией оставался популярным аргументом в славяно-немецких пикировках.
Это хорошо прослеживается в материалах периодической печати, отражающих интересы и взгляды широкой общественности. Особенно показательным источником становится политическая сатира со столь характерной для этого жанра гиперболизацией образов. Присмотримся поближе к неотъемлемой части австрийского политического контекста конца XIX века - чешско-немецкому спору и характеру тех упрёков, которыми стороны обменивались с неиссякаемым прилежанием.
Для начала стоит указать и на своеобразный "стереотип о стереотипе" - представление о том, что напуганные панславистской риторикой немцы считали своих славянских соседей безусловно готовыми как на культурный, так и на политический союз с восточным соседом. Но насколько широко эта формула была распространена в публицистике и была ли она востребована обществом?
В немецкоязычной среде крайне популярной была идея о том, что "славянское море" (которое неминуемо поглотит Австрию, если немцы не начнут пестовать свой "национальный характер"), несмотря на обширность, пока что не может всерьёз претендовать на роль государствообразующего элемента в силу недостаточного пока уровня развития любой из славянских наций.
Тем не менее активность славян постоянно раззадоривала оппонентов и провоцировала их на саркастичные очерки. В них нарочито воспроизводились якобы неадекватные политические требования славянских лидеров. В этом контексте русофильство чехов искусственно возводилось в разряд перманентно присущих им "свойств". Так, эссеист венского сатирического журнала "Фигаро"1 писал в очерке о воображаемой чешской культурно-политической программе: "Культурной нацией может быть объявлена лишь та, которая мало знакома с немецким языком.
Образцом культурной нации становится русский народ". Более того, по мнению немецких журналистов, чехи были готовы не только обращаться к примеру России в культурном аспекте, но и потворствовать её интересам в актуальных политическихвделах: "Берлинский мир, как не соответствующий желаниям и требованиям России, объявляется недействительным"2.
Показательно также, что подобные прорусские настроения, якобы царившие в чешском обществе, неизменно ассоциировались с желанием насолить немцам любой ценой, противопоставить славянское начало немецкому. Это иллюстрирует, например, заметка "Фигаро" о проведённом в Праге празднике, посвящённом Пушкину. При обсуждении будущего торжества два чеха сходятся на том, что понятия не имеют, кто такой Пушкин, но всё равно пойдут на него ради демонстрации против немцев3.
Интересно, что, при всём пиетете к восточному соседу, немецкие авторы не считали, что интерес чехов заключается в воссоединении чешских земель с Россией. Обращение к русскому опыту и всяческое сотрудничество с Российской империей, по мнению "Фигаро", совершенно не означало того, что славяне рассчитывают раздробить Австрию. Напротив, она должна быть объединена крепче прежнего, но под новым - славянским - началом.
Чешским деятелям приписывались, например, такие заявления о ведущей роли чешских земель в Австрии: "Цислейтания должна отныне состоять из Богемии, Моравии и Словении, к которым остальные территории будут присоединены по географическому принципу"; "Резиденцией императора становится Прага, а Вена объявляется городом в составе провинции Богемия"4.
Не обходилось и без шпилек в адрес характерных особенностей чешского языка: "Персоны, в чьих именах не встречается пяти согласных подряд, либо звуков ř или ž, должны быть высланы из страны"5. Надо сказать, что немцев беспокоили не только чешские амбиции, но и чересчур высокий уровень самосознания других славян. Например, недоумевая по поводу того, почему в Австрии столь велик интерес к венгеро-хорватским отношениям, автор одной из заметок "Фигаро" восклицает: "Как можно в стране, где есть Великая Польша, Великая Чехия и Великая Словения, заниматься проблемами абсолютно безразличной нам Великой Хорватии?"6В немецком журнале также активно муссировалась тема настойчивого подавления немецкого начала в империи славянским, которому за счёт численности и активности его представителей было трудно противостоять.
Например, автор одной из статей, перечисляя славянские народы империи, был озабочен тем, что они заняты исключительно утверждением собственной идентичности. "Чехи хотят чувствовать себя по-чешски, поляки - по-польски, русины - по-русински", жаловался он. При этом все вместе они хотят заставить немцев осознать, что те в непозволительно малой степени ощущают себя по-славянски7.
Судьбы Австрии, впрочем, находились под влиянием отнюдь не только славянства внутри и вне её - в игру вступал и третий элемент, другой сосед - Германская империя. В 1883 году немецкий журналист "Фигаро" приписал чешскому политику Франтишеку Ладиславу Ригеру8 заявление о том, что после возникновения Германской империи судьба Австрии должна целиком и полностью зависеть от славянства9.
Казалось бы, на первый взгляд это очередная шпилька в адрес неуёмных амбиций славянских соседей. Однако это замечание говорит куда больше о самих немцах, нежели о Ригере или чехах вообще. Выше уже упоминалось, что образование единой Германии стало мощным стимулом для рефлексии австрийских немцев относительно их роли в немецкоязычном пространстве Центральной Европы.
Этот пример показывает, что процесс осмысления был долгим и непростым, и поначалу австрийские немцы были совсем не уверены в собственных силах."Пан Ригер: Бисмарк хочет видеть тебя в чешском обличье, так что теперь мы пойдем в другую Москву - в Берлин". Фото: из архива журнала "Родина"Образ Ригера, сообразно его значительной роли в чешской политике второй половины XIX века, был ярким олицетворением устремлений чешского лагеря в целом.
Политик постоянно становился мишенью для немецких журналистов, обыгрывавших всевозможные связанные с ним сюжеты. Речь шла как о его публичных высказываниях, партийной деятельности, так и о личной жизни и даже внешнем виде. Разумеется, в контексте политического кредо этого деятеля не был обойдён вниманием и вопрос о его внешнеполитических устремлениях, важную роль в которых, разумеется, играла Россия.
Редакция "Фигаро" делала акцент на расчётливость и якобы политическую нечистоплотность Ригера, особенно в контексте его отношения к Австрии. Создавался образ политика, абсолютно чуждого имперскому патриотизму, который при случае не погнушался бы поддержкой из-за рубежа. Отк…