Я снова потерял сознание. Н. Заболоцкий. История моего заключения. 1956 Где-то в поле возле Магадана, Посреди опасностей и бед, В испареньях мерзлого тумана Шли они за розвальнями вслед. От солдат, от их луженых глоток, От бандитов шайки воровской Здесь спасали только околодок* Да наряды в город за мукой. Вот они и шли в своих бушлатах - Два несчастных русских старика, Вспоминая о родимых хатах И томясь о них издалека.
Вся душа у них перегорела Вдалеке от близких и родных, И усталость, сгорбившая тело, В эту ночь снедала души их. Жизнь над ними в образах природы Чередою двигалась своей. Только звезды, символы свободы, Не смотрели больше на людей. Дивная мистерия вселенной Шла в театре северных светил, Но огонь ее проникновенный До людей уже не доходил.
Вкруг людей посвистывала вьюга, Заметая мерзлые пеньки. И на них, не глядя друг на друга, Замерзая, сели старики. Стали кони, кончилась работа, Смертные доделались дела... Обняла их сладкая дремота, В дальний край, рыдая, повела. Не нагонит больше их охрана, Не настигнет лагерный конвой, Лишь одни созвездья Магадана Засверкают, став над головой. 1956 * Лагерная санчасть.
Двух стариков-"доходяг" отправили в город за мукой, поскольку на общих работах от них уже не было толку. Дали им таких же изможденных лошадок. Разыгралась метель. Лошади стали. Старики замерзают в поле. Сидят на мерзлых пеньках безмолвно - они уж давно обо всем переговорили. Безропотно отдаются в руки Божии. "Смертные доделались дела..." Мы ничего не знаем об этих стариках, но они нам такие же родные, как король Лир, Наташа Ростова или Алеша Карамазов.
Разгадка воздействия этого стихотворения на душу читателя связана, быть может, с тем, что поэт, переживший восьмилетнее заключение в тюрьмах и лагерях, пишет в нем не о себе и не от себя. Когда однажды в разговоре с Иосифом Бродским его собеседник назвал трогательными стихи "Где-то в поле возле Магадана..." - поэт поправил: "Трогательные - не то слово.
Там есть строчка, которая побивает все, что можно себе в связи с этой темой представить. Это очень простая фраза "Вот они и шли в своих бушлатах - два несчастных русских старика..." Пятилетний срок заключения, к которому был приговорен Заболоцкий, закончился 19 марта 1943 года, но поэта отправили в алтайское село на содовый завод, а потом в чертежное бюро.
Разрешили выписать к себе семью. Жену Катю, детей Никиту и Наташу поэт не видел шесть лет. Насушив черных сухарей и захватив с собой рукопись перевода "Слова о полку Игореве", начатую Заболоцким еще до ареста, Екатерина Васильевна вместе с детьми пустилась в дальний путь. Она вспоминала: "Дежурный должен был по телефону сообщить о нашем приезде, чтобы за нами выслали лошадь...
Дети дремлют, а я все выхожу посмотреть, не едут ли. Но нет, не едут. Уже совсем темно. Небо в звездах. Степь, тишина..." При имени Заболоцкого мне всегда видится глухая зима, выстуженный барак, заросшие инеем окна и теплый кирпичик сборника "Воспоминания о Заболоцком", который я прижимаю к себе. Эту книгу мне подарил дедушка перед тем, как я оказался в армии на Северном Урале....
Николай Алексеевич Заболоцкий умер, так и не увидев в печати стихотворения "Где-то в поле возле Магадана..." Оно появилось поздней осенью 1962 года в альманахе "День поэзии". В тексте не хватало четырех строк - о звездах, символах свободы. Жизнь над ними в образах природы Чередою двигалась своей. Только звезды, символы свободы, Не смотрели больше на людей...
Из писем Николая Заболоцкого родным Жене Екатерине 24 мая 1944 Моя милая Катя!... Ты пишешь - "жизнь прошла мимо". Нет, это неверно. Для всего народа эти годы были очень тяжелыми. Посмотри, сколько вокруг людей, потерявших своих близких. Они не виноваты в этом. Мы с тобой тоже много пережили. Но мимо ли нас прошла эта жизнь? Когда ты очнешься, отдохнешь, разберешься в своих мыслях и чувствах, - ты поймешь, что недаром прошли эти годы; они не только выматывали твои силы, но в то же время обогащали тебя, твою душу, - и она, хотя и израненная, - потом будет крепче, спокойнее и мудрее, чем была прежде.
Время моего душевного отчаяния давно ушло, и я понял в жизни многое такое, о чем не думал прежде. Я стал спокойнее, нет во мне никакой злобы, и я люблю эту жизнь со всеми ее радостями и великими страданиями, которые выпали на нашу долю... Не теряй надежды. Обо мне не хлопочи - все это делается помимо тебя. Целую и обнимаю тебя, Никитушку, доченьку. 12-летнему сыну Никите 6 июня 1944 Милый Никита!
Я получил твое письмо, твои отметки хорошие, я рад, что ты хорошо учишься.... Недавно произошел со мной любопытный случай, о котором я хочу тебе написать. Я шел на работу, один, мимо кладбища. Задумался и мало замечал, что творится вокруг. Вдруг слышу - сзади меня кто-то окликает. Оглянулся, вижу - с кладбища идет ко мне какая-то старушка и зовет меня.
Я подошел к ней. Протягивает мне пару бубликов и яичко вареное. - Не откажите, примите. Сначала я даже не понял, в чем дело, но потом сообразил. - Похоронили кого-нибудь? - спрашиваю. Она объяснила, что один сын у нее убит на войне, второго похоронила здесь две недели назад, и теперь осталась одна на свете. Заплакала и пошла. Я взял ее бублики, поклонился ей, поблагодарил и пошел дальше.
Видишь, сколько горя на свете у людей. И все-таки они живут и даже как-то умеют другим помогать. Есть чему поучиться нам у этой старушки, которая, соблюдая старый русский обычай, подала свою поминальную милостыню мне, заключенному писателю. Весь день я ходил, вспоминая эту старушку, и, вероятно, долго ее не забуду. Будь здоров, мой дорогой мальчик...